Загрузка...

Ровно в восемь папаша Катрам был на своем месте, готовый к новому рассказу.

Мы всматривались в его пергаментное лицо, стараясь угадать, что это будет за история, но наши попытки ни к чему не привели — лицо его было непроницаемо. Мы только заметили, что он как будто бы нервничал: то и дело вынимал изо рта свою трубку и совал в нее палец, хотя дымила она лучше обычного.

Искал ли он новую тему или старые мозги его плохо шевелились, но он долго не начинал, сосредоточенно ковыряясь в своей трубке, и лишь после того как он выпил пару стаканчиков, лицо его оживилось.

— Я верю и не верю, — начал он.

— Ого!.. — воскликнул капитан. — Папаша Катрам понемногу становится скептиком.

— Нет, — веско ответил боцман. — Но то, что я собираюсь сегодня рассказать, внушает мне некоторые сомнения. Я не могу утверждать это с полной уверенностью.

— Аргумент важный! — воскликнул капитан. — Речь пойдет о каком-то новом чудовище?

— Не то чтобы о чудовище, — ответил моряк серьезно. — Скорее, о какой-то призрачной женщине.

— Ого!.. — вырвалось разом из многих уст, и было от чего. Подумать только, боцман Катрам, этот медведище, который, едва завидя женщину, спасался бегством, словно перед ним дьявол, уделял внимание слабому полу.

— Гром и молния! — воскликнул капитан. — Не иначе, папаша Катрам собрался помирать.

— Рассказывай, рассказывай! — возбужденно закричали все.

— Ну так вот, — начал боцман, — речь пойдет о сиренах.

Громкий смех последовал за этим объявлением… Хохотал капитан, широко разевая рты, хохотали матросы, и даже юнги держались за бока.

— Ах, папаша Катрам! — перестав смеяться, сказал капитан. — Ты еще веришь в подобный вздор?.. Брось ты, черт побери!.. Будь немного серьезнее.

— Папаша Катрам крутил с ними любовь. Он ведь у нас сердцеед, — шутили матросы.

— Спокойно, ребята, — сказал боцман, который сохранял полнейшую невозмутимость перед этим взрывом веселья. — Я же с самого начала сказал, что верю и не верю. Но что-то там все-таки должно было быть, черт побери! Уже много веков моряки говорят о сиренах. Зачем им выдумывать подобный вздор? Что-то за всем этим должно быть, хотя и не могу сказать точно, что именно.

Развеселившиеся матросы продолжали осыпать его шуточками и хохотать.

— Раз вы смеетесь, — встал с бочонка папаша Катрам, — я ухожу, пусть и проведу ночь в цепях. А вам счастливо оставаться.

— Тихо! — загремел капитан. — Тихо вы! Или старина Катрам взорвется, как котел под давлением в тридцать атмосфер.

С немалым усилием мы сдержали свой смех, и глубокая тишина воцарилась на палубе.

— Я возвращаюсь к «Вельзевулу», — снова начал Катрам, — к тому злосчастному кораблю, который, говорят, был населен привидениями, и чей командир так плохо кончил. Но история, которую я вам собираюсь рассказать, не такая мрачная, как та первая.

Когда случилось это происшествие, фрегат назывался еще «Санта Барбара»; командовал им другой капитан, и в трюме не слышалось тогда ни стонов, ни звона цепей.

В одно время со мной на фрегат поступил молодой офицер, чьи манеры и внешность показались мне необычными. Кто он был по национальности, я так и не узнал, но не итальянец, поскольку наш нежный язык он страшно коверкал. Его звали Альфред и, похоже, он был из хорошей семьи — наш капитан обращался с ним почти что как с равным.

Не знаю почему, но скоро мы сблизились, он стал выделять меня из других матросов. Моя ли внушительная борода была тому причиной или оттого, что я был добрый товарищ, когда речь шла о том, чтобы заглянуть на дно бутылки, но он нередко приглашал меня в свою каюту, чтобы выпить. На свою койку я возвращался обычно на нетвердых ногах и с тяжелой головой; но, сидя за бутылкой, мы много болтали. Со мной он бывал довольно словоохотлив, тогда как со своими товарищами офицерами и рта обычно не раскрывал.

Мы покинули только что Кейптаун и направились в Австралию, не помню сейчас, в Мельбурн или в Сидней — плавание месяца на три по крайней мере. И чем больше мы отдалялись от земли, тем грустнее делался мой собутыльник за столом, тем больше какая-то тоска овладевала им. Иногда я заставал его с головой, зажатой руками, с бледными, крепко сжатыми губами и с лицом человека скорее больного, чем здорового. Не раз я слышал, как он тяжко вздыхает, бормочет какие-то слова на незнакомом мне языке, словно во власти навязчивого воспоминания.

Тщетно я ломал себе голову над причиной его тоски, а сам он не говорил об этом ни слова. Будь у меня самого погоны на плечах, я, возможно, при случае его бы спросил, но в моем положении об этом не могло быть и речи.

Однажды, когда я вошел в каюту, чтобы передать Альфреду какой-то приказ, я застал его с глазами, мокрыми от слез. Я остолбенел, я был неприятно удивлен. Какого дьявола! Моряк, офицер — и плачет! Это уж из рук вон! Значит, должна быть тогда очень серьезная причина, чтобы лить эту нежную воду.

Увидев меня, он почти с яростью стер эти слезы, стыдясь, что я застал его таким, но вдруг, словно сраженный новым приступом горя, упал на стул и спрятал лицо в ладонях.

Вообразите себе, каково же было мне в этот момент. Мне хотелось уйти, но я побоялся, что он обидится. Я мог бы остаться, но побоялся, что он выставит меня за дверь. В общем, я был, как на раскаленных углях, и не знал, что сделать, как поступить, чтобы выйти из этого неприятного положения.

Но офицерик мой не обиделся и не рассердился. Он сделал знак закрыть дверь, потом, уставившись мне в лицо каким-то пугающим взглядом, спросил в упор:

— Катрам, ты любил кого-нибудь в молодости?

Я посмотрел на него обалдело. Зачем он спрашивает меня об этом, меня, который всю жизнь провел в море и никогда не занимался ничем, кроме якорей, парусов, рей?.. Разве что… Ну, ладно, продолжим…

— Стой, стой, папаша Катрам, — прервал его капитан. — Ты что-то скрываешь, не говоришь нам всей правды. Это поспешное «ну ладно, продолжим» заставляет меня подозревать кое-что… Уж я-то в этом разбираюсь!

— Что? — спросил старик с некоторым беспокойством, которое не ускользнуло ни от кого из нас.

— Значит, и ты был когда-то не без греха? Значит, и тебя Амур не обошел своим вниманием?

— Я!.. — вскричал боцман, лицо которого потемнело. — Я!..

Он два или три раза взмахнул руками, словно хотел отогнать от себя что-то, потом сказал суровым голосом:

— Дайте мне кончить, или я замолкаю и ухожу в свою каюту с цепями на руках, и даже на ногах, если хотите.

— Нет, нет, продолжай, папаша Катрам. Так что же вышло у этого хныкалки-офицера с морскими сиренами? — спросил капитан.

— Итак, — снова начал боцман, — я стоял у двери, когда офицер задал мне в упор этот странный вопрос. Я был в замешательстве, не ожидая ничего подобного, и невнятно пробормотал что-то в ответ; а он, конечно же, ничего не понял, поскольку я сам не знал, что сказал. Впрочем, не дав мне даже докончить, он тут же прервал и заговорил сам.

— Скажи, могу ли я быть счастлив, находясь так далеко от нее! Ведь, может, я больше ее никогда не увижу, может быть, она умрет из-за меня, и я тоже… Я чувствую, что скоро окончу свое мучительное существование.

Я не знал, что ответить, лишь мял в руках свой берет и только и ждал момента, чтобы удрать. Не очень-то я разбираюсь в подобных вещах… И потом… с чего это ему выбрело в голову сделать меня поверенным своих тайн?

А он все продолжал говорить о своей женщине, и говорил с жаром, со страстью, в то время как я стоял у двери, как болван, ничего не понимая и думая о чем-то своем. Я чувствовал себя очень неловко, а он точно этого не замечал. Наконец, когда небу было угодно, он отпустил меня на свободу, и можете представить себе, я каким облегчением я выскочил на палубу.

Две недели нога моя не ступала в его каюту: не дай Бог, он снова начнет задавать мне подобные вопросы или твердить о своих несчастьях, о своих мучительных чувствах к какой-то женщине. Впрочем, он и сам не посылал за мной да редко и появлялся на палубе. А когда появлялся, то был очень бледен и грустен, а в глазах сверкал какой-то странный огонь. Признаться, он пугал меня своим взглядом — было что-то зловещее в его зрачках. Я долго потом не мог забыть этот взгляд: глаза его сверкали передо мной; и я видел их даже ночью горящими на стене или в самых темных углах. Я всерьез начинал бояться, что этот человек каким-то образом околдовал меня или передал мне свое безумие; я и сам побаивался уже сойти с ума.

Папаша Катрам прервался и как-то странно взглянул на нас. В его глазах сверкнула молния, заставившая многих из нас поежиться. Не этот ли огонь он замечал в глазах своего офицера? Во всяком случае он и нас пугал.

Но тут же молния погасла, старик встрепенулся, словно бы просыпаясь, и продолжил усталым, обессиленным голосом:

— Как-то вечером, когда я сидел в трюме, выбирая подходящие канаты на замену одного из вантов, кто-то внезапно ударил меня по плечу. Я обернулся и увидел в полутьме два глаза, которые пристально смотрели на меня в упор. Не разобравшись сразу, чьи это глаза, я почувствовал дикий ужас. Канаты выпали из моих рук, я было кинуться бежать, но железная рука пригвоздила меня к месту, и чей-то голос прошептал прямо в уши:

— Я видел ее!..

Я вскочил и оказался перед Альфредом, страшно возбужденным, с безумно горящими глазами.

— Кого? — спросил я, стиснув зубы.

— Ее!..

Не знаю, что удержало меня, чтобы не послать его подальше. Меня ошеломил этот с цепи сорвавшийся безумец, он все больше начинал внушать мне страх. Видя, что я стою остолбеневший и как воды в рот набрал, он повторил мне с безумной интонацией:

— Говорю тебе, я видел ее.

— Ну и что? — спросил я, пожав плечами.

— Ты не представляешь, как она прекрасна!

— Рад это слышать, — хмуро ответил я.

— И она мне сказала, что все еще любит меня…

— Тем лучше.

— И что вернется ко мне…

— Добрый знак.

— Пойдем выпьем, и я расскажу тебе о ней.

Я почувствовал, что лоб у меня покрылся холодным потом от этого предложения. И не потому, что не хотелось выпить, вовсе нет: но оказаться наедине с этим безумцем! Вот что леденило мне кровь. Я ответил, что я на вахте и потому не могу составить ему компанию. А сам тут же, не дожидаясь его ответа, бегом поднялся на палубу. Встретив на баке знакомого матроса, я послал его в трюм за канатами, боясь снова оказаться там один на один с этим сумасшедшим.

На другой день он велел позвать меня, но я опасался идти в его каюту и передал, что я болен. Не знаю, поверил ли он в мою болезнь или заметил, что я его избегаю, но только он оставил меня в покое, чему я был очень рад. И был бы рад еще больше, если бы он вовсе забыл про меня.

Когда он появлялся на палубе, я старался быть от него как можно дальше и часто прятался в трюме, только бы не встречаться с ним. Он же, не видя меня, спрашивал обо мне; и мои товарищи, которые все знали, отвечали, что я болен или занят по приказу капитана какой-то срочной работой. Тогда офицер, глубоко вздохнув, возвращался в свою каюту еще мрачнее, чем раньше.

Мы уже достигли австралийских берегов и даже видели на горизонте очертания их, когда как-то вечером я столкнулся с этим маньяком. Уверяю вас, что я провел скверные четверть часа, хотя они и были в его жизни последними.

Я стоял в тот момент на юте, ожидая конца своей вахты, чтобы отправиться спать. Помню, мы уже вошли тогда в Бассов пролив, который отделяет австралийское побережье от Тасмании, и находились в нескольких милях от острова Кинг. Я прикрыл глаза и едва не задремал, когда почувствовал, что моего лба коснулась чья-то ледяная рука. Резко подняв голову, я увидел перед собой моего офицера, с вытаращенными глазами, с лицом землистого цвета и волосами дыбом.

— Что вы хотите? — спросил я, обомлев.

— Там!.. Там!.. — воскликнул он прерывающимся голосом, указывая на пенящийся след от корабля.

— Что там? — спросил я его.

— Она!

— Кто она?

— Моя прекрасная!.. Моя единственная!..

— В море? Очнитесь, сударь, это вам приснилось.

— Нет, Катрам, — воскликнул он. — Я видел ее!..

Хоть я ни на йоту не поверил его словам, я все же наклонился над бортом и внимательно посмотрел в пенящийся след; но ничего не увидел, даже головы акулы.

— Успокойтесь, — сказал я, видя, что он весь вне себя. — В море ничего нет.

— Нет есть! — прошептал он мне в ухо горячечным тоном. — Говорю тебе, я видел ее там, посреди пены…

— Это был обман зрения.

Он не ответил; он кинулся вперед в страстном порыве и, перегнувшись через борт, уставился в море своими безумными глазами, которые испускали какие-то странные искры.

— Взгляни на нее!.. Взгляни, как она прекрасна!.. — повторил он.

Я посмотрел еще раз, движимый скорее сочувствием к нему, чем любопытством. Но тут… Вы мне не поверите, но я вдруг увидел в пенистом следе корабля, увидел среди белоснежной пены… голову! Было уже темновато, конечно, но пена была белая, почти светящаяся, и эта голова отчетливо выделялась на ней!.. Я видел, как она два раза всплыла, потом исчезла, и могу поклясться, что слышал звук, какой-то голос, который показался мне человеческим.

Если вы спросите, какая она была: красивая или уродливая, светлая или темная, я ничего не смогу ответить. Я был в таком шоке, изумление, которое я испытал, было столь сильным, что помешало мне разглядеть ее как следует. Но я видел человеческую голову, это несомненно…

Легкий смешок прервал папашу Катрама, это капитан заранее потешался над ним.

Старик пожал плечами и продолжал:

— Несколько минут я стоял, как окаменелый, не зная, что думать, как быть. Из этого столбняка меня вырвал голос офицера:

— Так ты видел ее?..

Я не смог сказать ему «нет», и утвердительно кивнул головой. О, лучше бы я не делал этого! Бедный безумец одним прыжком перемахнул через фальшборт и головой вниз бросился в море, крича:

— Я здесь, Мануэла!..

Вскрикнув от ужаса, одним ударом ножа я перерубил веревку спасательного круга и бросил ему. Капитан тут же приказал лечь на другой галс и спустить на воду шлюпки.

Мы вернулись на то место, но все наши поиски были тщетны: бедный безумец так и не показался на поверхности!..

— Его в самом деле околдовала сирена? — спросили юнги.

— Откуда я знаю? — ответил папаша Катрам. — Я не мог хорошо разглядеть, ночь была темная… Но, может, наши старики и не выдумали сирен!

Капитан наш снова разразился веселым смешком.

— Знаешь, что это была за голова, папаша Катрам? — спросил он потом.

— Откуда мне знать! — резко ответил боцман.

— Это была голова тюленя!

— Может, и так, да что-то не верится.

— Да, старина, это был тюлень из Бассова пролива. Их в этом проливе столько же, сколько карасей в наших прудах, и в сумерках их круглую голову вполне можно принять за человеческую. Ну что, убедил я тебя или нет?

Боцман встал и, ничего не ответив, покинул нас, ворча больше обычного.

Эй! Моряк, почитай и это:



Добавить комментарий