Загрузка...

На следующее утро папаша Катрам проснулся первым и весь день оставался на палубе, прохаживаясь с внушительным видом от носа до нормы и время от времени ворчливым тоном давая другим указания. Он был задумчив, беспрерывно курил и успел отвесить пару звучных оплеух двум юнгам, которые сунулись к нему разузнать, каково будет название десятой истории.

Нетрудно было понять, что настроение у него скверное, а постоянные конфузы, которые случались с ним по вине капитана, унижали и жгли его. Но больше всего, наверное, его тяготило то, что капитан решительно опроверг возможность существования морского змея, в которого сам боцман безусловно верил. Мы, офицеры, пробовали расспрашивать его, но он кивал нам, не отвечая. Чтобы поднять ему настроение и умаслить его, я угостил боцмана сигарой; он взял, поблагодарив меня кивком головы, сунул ее в рот, но продолжал свою прогулку все такой же задумчивый и хмурый.

В час обеда он не сел за стол вместе со всеми, а взял себе свою порцию, стоя проглотил ее в три глотка, и продолжал свое хождение туда-сюда с точностью метронома.

Так прошагал он, не останавливаясь, до самого вечера, когда склянки на борту прозвонили восемь. После этого он решительно уселся на бочонок и стал ожидать слушателей, устремив свой нетерпеливый взгляд прямо на капитанский мостик.

— В голове у папаши Катрама буря, — сказал, усаживаясь перед мачтой, наш капитан. — Ну что ж, мы успокоим ее, удвоив порцию кипрского. Эй, юнга! Две бутылки моему старому боцману! Сегодня вечером я хочу, чтобы он выпил на пару стаканов больше!

Услышав это приказание, папаша Катрам поднял голову и заметно повеселел, издав удовлетворенное ворчание. Он уже пристрастился к кипрскому нашего капитана и, надо сказать, не зря, поскольку оно и в самом деле было хорошим.

— Итак, послушаем, старина, твою десятую историю, — сказал капитан. — Посмотрим, что ты нам наплетешь, и будет ли там, что объяснять, без того чтобы ты опять разъярился.

Боцман Катрам погладил свою седую бороду, кашлянул три раза и, пристально посмотрев на капитана, сказал:

— Сегодня вечером вы ничего не объясните.

— А почему, если позволено будет узнать?

— Потому что история абсолютно достоверная и у нее не может быть другого объяснения, кроме моего.

— О чем же пойдет речь?

— О другом паруснике, который был внезапно остановлен, хотя и шел в открытом море на всех парусах.

— Скалой?

— Нет, рыбой. Стаей рыб, о которых уже много веков известно, что они останавливают морские суда.

— Ох ты, дьявол! — вскричал капитан иронически. — Что же это за рыба такая? Ты раздразнил мое любопытство, папаша Катрам.

Старый боцман, от которого не ускользнул иронический тон капитана, невозмутимо пожал плечами и начал неторопливо свою десятую историю.

— С того времени прошло уже лет пятьдесят, — сказал он, — но то, что случилось со мной тогда, я помню, точно это было вчера. А если хотите знать почему, я покажу вам вот этот шрам на правой руке, шрам, который остался у меня с того дня.

Все вы, наверное, знаете, что такое джонка, а если не знаете, то я скажу вам, что это китайское судно, почти квадратное и тяжелое, по конструкции очень ненадежное, которое несет паруса из сплетенных волокон и две мачты и украшено головами драконов.

По обстоятельствам, которые вам не интересны, я остался в Кантоне, самом богатом китайском городе, без работы и без гроша. Пребывание на суше было мне тягостным, как всегда; не чувствуя под ногами качающейся палубы судна, я страдаю, точно на раскаленных углях. Нужно было срочно поступить на какое-нибудь судно, если я не хотел заболеть и умереть от тоски. Да и голод мне грозил, ведь я никогда не имел привычки откладывать гроши. А что мне делать с этими сбережениями? Раз уж мне на роду написано почить в океане, то лучше уйти туда с пустыми карманами, ведь там на дне нет таверн, и рыбы морские не торгуют бутылками. А вы как считаете?

— Правильно, черт побери! — вскричали матросы.

— И вот я на борту этой тяжелой посудины, в компании бритых матросов цвета шафрана и под командой внушительного вида капитана из Нанкина, толстого, как носорог, и с парой тонких, как веревки, висячих усов, которые спускались ему до пояса. Вы и без меня, наверное, знаете, что у всех китайцев усы такие, что, вместо того чтобы держаться прямо, они шнурками изгибаются к земле.

Представьте себе старого Катрама (хотя нет, я был тогда еще молод, и борода у меня была еще черная, а на голове такая же черная шевелюра), представьте себе молодого Катрама среди этого желтого экипажа, который, разговаривая, то визжал, как напильник, когда им обрабатывают железо, то журчал, как горло кашалота. Ели они один только рис, ловко орудуя своими палочками, и каждый вечер накачивались опием. Если бы там не было меня, чтобы время от времени выпрямить румпель или выровнять курс, не знаю, где бы закончила свое плавание эта бедная джонка.

Но я немного заблудился, как сказал бы наш капитан, и потому возвращаюсь к главной теме.

Итак, мы покинули Кантон и направились к восточным берегам Австралии на поиски тех моллюсков, которые похожи на цилиндр и, по-моему, ни к чему не пригодны, но которых китайцы ценят даже больше, чем своих соленых мышей, тушеных собак и прочие излюбленные ими яства. Как же они называются, черт побери?.. Такое варварское название, что порядочному человеку и не выговорить… Ах да…

— Голотурии, или трепанги, — подсказал капитан.

— Вот-вот, именно так… голо… оло… Нет, мой язык распух и не желает выговаривать таких слов. Но не важно, за меня сказал капитан.

Хорошо ли плохо, но мы добрались до австралийских берегов, и через два месяца до отказа загрузились этими моллюсками. Распустив паруса, мы поплыли на север, и мои китайские спутники нетерпеливо ожидали, когда они увидят остроконечные крыши своего Кантона, а я — когда покину эту малоприятную компанию и ту посудину, на которой она плыла.

Мы были вблизи Торресова пролива и собирались войти в этот опасный проход, когда я увидел, что капитан наклонился над бортом на корме и делает нам какие-то странные знаки.

Любопытствуя, я приблизился к нему, но понять, что он по-своему бормочет, было делом нелегким, так что я ничего не разобрал. Однако нутром почувствовал, что дело серьезное и вот-вот что-то может случиться.

Действительно, ближе к вечеру наша джонка, которая была, в общем, неплохим парусником, начала понемногу замедляться, словно кто-то ее тормозил.

Я пошел доложить капитану, который сидел на корме, но он удовлетворился лишь тем, что сделал жест, который можно было перевести так: подождем, делать нечего. Я обратился к экипажу, и все сделали тот же жест. Знали они причину или нет? Понять было трудновато.

А между тем джонка все замедлялась, и я слышал под килем какое-то журчание, которое ничего хорошего не предвещало. В то же время ветер дул, как обычно, и море в проливе было спокойно.

Я поднялся на бак, чтобы как-то понять этот странный феномен, но судно вдруг так резко остановилось, что я не удержался и кувырком полетел в море.

Только я вынырнул на поверхность, как почувствовал, что в меня впились чьи-то крепкие зубы, острые, как лезвия ножа. Я протянул свободную руку и схватил за шею нечто вроде длинной-предлинной змеи; чудище билось, но пальцы мои были крепкие, и я не отпускал, изо всех сил сжимая свою добычу, пока не почувствовал, что она мертва.

Китайцы, которые заметили мое невольное сальто, быстро спустили шлюпку и перевезли меня на борт вместе с этой змеей. Угадали, какую рыбу я задушил?

— Нет, — ответили напряженно внимавшие ему слушатели.

— Огромную двухметровую мурену!..

Матросы смотрели на папашу Катрама, спрашивая его взглядами, что он имел в виду; он же, подняв брови, глядел на них, изумленный их непониманием.

— О Бог мой! — воскликнул он с гордым презрением. — Вы что же, не знаете, что такое мурена?

Протестующий хор поднялся среди экипажа:

— Это угорь!..

— Мы ее видели сто раз.

— Мы их ели дюжинами.

— Так что ж! — воскликнул старик. — Вы не знаете, что мурены останавливают суда? Да что же вы за моряки такие, что не знаете подобных вещей? Об этом знали даже римляне во времена Ромула и Рема, двух братьев, вскормленных не помню уж каким зверем. Называете себя моряками, а не знаете о силе мурен? Спросите-ка у капитана, не остановила ли мурена корабль одного римского завоевателя, когда он преследовал не знаю уж какого консула или императора? О какие невежды!..

Сконфуженные, красные до ушей, матросы посмотрели на капитана, который утвердительно кивнул головой.

— Папаша Катрам прав: в истории был такой факт.

Боцман хлопнул своими мощными кулаками по бочонку и весь расплылся от удовольствия, услышав наконец от нашего командира подтверждение своих слов.

— Ну что, слышали, салаги? — воскликнул он с торжествующим видом. — Даже древние римляне, синьор Рем и синьор Ромул, и те знали об этих вещах.

— Да, — опять подтвердил капитан, — все древние народы знали о муренах, и все утверждали, что эти, похожие на угрей, рыбы способны останавливать суда. История знает немало таких фактов.

— И к тому же они любили кушать мурен, — добавил боцман.

— Да, у них нежный вкус, — сказал капитан. — Богатые римляне заботливо выращивали их в специальных бассейнах. Их кормили до отвала и иногда давали даже человеческое мясо, бросая в воду приговоренных к казни преступников. Зачастую каждой из этих рыбин давали свое имя, и по зову хозяев они приплывали целовать им руки. Сумасбродство одного римского императора дошло до того, что он украсил своих мурен золотыми подвесками.

— Вот-вот! — воскликнул обрадованный боцман.

Но тут капитан скрестил руки на груди и сказал уже другим тоном:

— А теперь хватит, папаша Катрам. Пусть римляне верили, что мурены могут останавливать суда, это их дело, но неужели ты думаешь, что мы тоже поверим подобным вымыслам? О нет, старина Катрам, ты ошибаешься!

Боцман, который был в апогее своего триумфа, от этих слов побледнел и едва не свалился с бочонка.

— Но как же так… Ведь римляне… — пробормотал он едва слышно.

— Оставим римлян и их выдумки. Я тебе говорю, что ты с ума сошел, если веришь, будто вашу джонку остановила мурена, которая укусила тебя. В Тихом океане они действительно крупные, но они не способны остановить даже лодку.

— А ведь джонка…

— Остановилась, ты хочешь сказать. Я не знаю, по какой причине, но предполагаю, что она плыла над отмелями, а их, ты знаешь, в Торресове проливе очень много. Она задела килем такую песчаную отмель, а затем прилив, который, возможно, тогда прибывал, поднял ее и дальше она уже поплыла свободно. Выбрось из головы поверье, что это была мурена. Старые матросы, набитые предрассудками и под впечатлением старинных легенд, еще могут поверить в мурен, но мы — нет, папаша Катрам… Возьми с собой эти две бутылки и дай отдых своему усталому языку.

Боцман был бледен и почти не дышал. Он вытер две струйки пота, не знаю, холодного или горячего, взял свои бутылки и, шатаясь, спустился вниз.

Эй! Моряк, почитай и это:



Добавить комментарий